Проективная идентификация.

Со времён Мелани Клейн сочетание этих двух терминов не раз становилось предметом обсуждений в аналитических кругах. И все дело, видимо, в том, что признание или не признание явления, которое обозначается сразу через два термина, делает человека, или сторонником теории объектных отношений или её противником.

 Казалось бы, что тут такого существенного? Из-за чего собственно ломать копья? Не будем принимать во внимание то, что такое использование сразу двух терминов приводит некоторых аналитиков в состояние мыслительного затруднения или того больше, смыслового тупика из-за необходимости удерживать в своем уме сразу два значения обоих терминов, что не всегда удается сделать даже с одним термином, а тут ещё нужно уяснить некий новый смысл из представленного сочетания этих терминов, а значит извлечь новое значение из сочетания двух различных значений. Дело в другом. 


Оба термина, в случае признания их полномочности, ставят аналитика перед фактом ведущей роли объекта в механизме развития психики субъекта, и это, уже в свою очередь аннулирует значение теории влечений.

Это так, но только для тех, кто хотя бы определил, приверженцем какого принципа развития психики он сам является – в опоре на влечение или в опоре на объект?

Для большинства такое различие не имеет никакого значения, так как в этом различии они не усматривают хоть какой-либо значимости. И тот факт, что такое положение дел минимум указывает на отсутствие границ в психике аналитика, призванного помогать обретать эти границы у анализанда, не представляет для них интереса вследствие отсутствия все тех же границ. Достаточно того, что в дипломе написано аналитик — значит все необходимое уже вытекает по факту обладания заветным продуктом деревообрабатывающей промышленности. Но это мелочь. Можно признавать и то и другое. Кому это мешает? Ну и что из того, что это компартментализация, и один из основных признаков фантазийной (чтобы не сказать точнее психотической) организации психики?

 

 Кто об этом знает или хотя бы догадывается? Какой смысл в выбирании приоритета? Просто — одно объясняет одно, а второе объясняет другое. Какая разница в том, что если с анализандом проблемы в анализе, то он либо сопротивляется из-за сильного напора влечений, либо из-за сильной зависимости от объекта он блокирует анализ. Выбираем по необходимости. А что с анализом? То, что и с аналитиком, вернее то, на чём стоит аналитик или сидит. Бывает разное. Знаю по собственному опыту.


Но вернёмся к тем, для кого в этом словосочетании все-таки что-то есть. Углубляться во все значения этого термина у меня нет желания, так как на современном этапе развития психоанализа термин проективная идентификация приобрел объемное наполнение и не может быть сведен к единственному значению. Это вопрос объемной психоаналитической лекции, но на один момент все же хочется обратить внимание некоторых «беспокойных».


В литературе описан механизм, свойственный проективной идентификации, который Сандлер называет «актуализация», а один из последователей У. Биона Джозеф называет его «подталкиванием». Когда анализанд как бы направляет аналитика на что-то. И в результате этого аналитик или различает потребность анализанда и дает необходимую интерпретацию, или аналитик вовлекается в процесс отыгрывания, к явному или скрытому неудовольствию анализанда, попадает в собственный контрперенос. 


Интерпретация аналитика позволяет направить процесс анализа на проработку с последующим прогрессом в анализе, в противном случае анализ заменяется спектаклем представлением — отыгрыванием. В лучшем случае, это приводит к топтанию на месте, а в худшем — приводит к скорому уходу анализанда из анализа.
Предположим почти невероятное, что аналитик все же заинтересован в результате анализа, или хотя бы в его продолжении по некой банальной причине. Первое, ему необходимо всегда помнить о возможности такого подталкивания и второе, необходимо понимать суть происходящего, то есть понимать, к чему собственно подталкивает его анализанд.


Все аспекты этого понимания требуют большего объема проработки, и я не уверен, что найду в себе мотивацию их рассматривать, но некоторые дополнения к уже описанным другими авторами фактам хочу внести от себя. Возможно, сделанные мной дополнения помогут лучше справляться с ситуациями на анализе, при которых проективная идентификация выступает основным содержанием аналитической сессии.


Итак. В процессе проявления механизма проективной идентификации, присутствует некое подталкивание аналитика к чему либо. Это желание анализанда вызвать определенные чувства, или действия у аналитика. Я понимаю, что буду несколько упрощать суть происходящего при своём объяснении, и прошу меня простить, что не углубляюсь во всю реальность проективной идентификации (повторюсь, на это нужно несколько академических лекций). 


В результате слушания и наблюдения за невербальными проявлениями анализанда в течении сессии, аналитик должен выявить это подталкивание, эту актуализацию. Вся беда в том, что то, к чему подталкивает анализанд, часто для его же самого является неосознаваемым и не имеющим определенного значения. Это некое неопределенное по форме и содержанию намерение — «неназываемое указание», более точных слов для описания этого явления я пока не могу подобрать.
Это «неназываемое указание» на предсознательном уровне анализандом подвергается «вычленению без указания значения».
Это часто выглядит как некая речь анализанда, плохо или частично структурированная, состоящая из рассказа о каких-то несвязанных на первый взгляд вещах. Сам анализанд может испытывать неловкость от происходящего, ему может казаться, что он «несет» кукую-то ерунду. Спутанность и непонимание в такой ситуации наблюдается и у анализанда и у аналитика. Может даже показаться, что имеешь дело с пустой речью анализанда. Между тем, при более внимательном рассмотрении в речи анализанда улавливается некая внутренняя логика внутренних смысловых представлений в сообщениях анализанда. При явной поверхностной не связанности меду сообщениями или частями сообщения проступают определённые островки смысла. И по этим островкам смыслов необходимо воссоздать всю картину материка, затопленного водой не связанности. Что там находится и, что не может быть распознано анализандом, должно быть определено аналитиком.
Это неизвестное описывается анализандом через описание периферических качеств какого-либо явления или состояния, описывается через некую, свойственную только субъекту символизацию, а порой обозначается только через интонацию, ударение в слове, или только через жест, или некое демонстративное, но не осознаваемое анализандом поведение. Такое «неназываемое указание» скорее угадывается, чем определяется в описаниях, на первый взгляд, не существенных деталей. В речи анализанда очень трудно уловить, что же именно он собирается сообщить аналитику. Такое «вычленение без указания значения» часто теряется в большом количестве на первый взгляд однородных и в тоже время разнородных, перепутанных между собой деталей. 


Подобные проявления в психике анализанда имеют весьма нечеткую и спутанную картину, что в психике аналитика вызывает аналогичные проявления. Спутанность и не понимание частые гости на аналитических сессиях, и что делать с этой спутанностью аналитик должен знать лучше, чем анализанд. Правда, у аналитика есть один «хитрый» вопрос в такой ситуации к анализанду: « что он сам думает обо всем этом?» и последствия этого вопроса могут быть разные. От передачи аналитиком функций анализа самому анализанду, и обмену ролями типа родителя с ребенком и требования ребенка – аналитика к маме-анализанду пояснить суть происходящего, до глубокого анализа ситуации. Так что данный вопрос часто больше свидетельствует о побеге аналитика с анализа, чем о понимании им происходящего. Ну, это кому как повезет с аналитиком. Но вернемся к проективной идентификации. 


Слушая и наблюдая происходящее, аналитик имеет в своем распоряжении два факта – это «неназываемое указание» и «вычленение без придания значения». Задача аналитика в этом случае уловить это указание, вычленить и определить границы того, что не может быть определено самим анализандом по тем или иным причинам.

Сложность момента состоит в том, что аналитик должен четко представлять, что есть его собственные потребности, собственные «подталкивания», и что есть подталкивания анализанда.

 Только через верное разграничение психических содержаний на свои и содержания анализанда, аналитик может не только понять потребность анализанда, но и придать определённую форму и поименование содержаниям психики анализанда. 


Это вычлененное и поименованное содержание, как правило, является, если не самой картиной эволюционной неудачи в развитии в психике анализанда, то, по меньшей мере, указателем к ней. Что собственно и составляет всю суть аналитической части в психоанализе. На основании этого узнавания возможен переход к синтезирующей или интеграционной части анализа, и дальнейшему прогрессу в структурном росте психики анализанда. Правда, если аналитик имеет представление об этих частях аналитической работы. Но не будем о грустном.


За счет чего же достигается такое умение аналитика? Первое – четкое узнавание подобного механизма в течение аналитической сессии. Аналитическая сессия должна быть прозрачна для понимания аналитика в разрезе того, что же именно происходит на сессии, какими психическими содержаниями и механизмами она наполнена, и чем один аналитический момент сессии отличается от другого, четко представлять внутреннюю связь между словами, действиями, репликами в вербальном материале аналитической сессии.
В отличие от вербального материала анализанда, аналитическая сессия имеет четкую организационную структуру, и на этой основе можно понять суть спутанности в психических представлениях анализанда. Но такая возможность опоры на техническую оснащенность аналитика составляет только очень малую долю требований к психике аналитика. Тем более что это знание законов протекания аналитической сессии есть простой факт его профпригодности, и овладевать им аналитик должен еще на студенческой скамье. Куда более сложным является факт разграничения своих психических содержаний и содержаний анализанда. Тут без четкости в представлениях о своих границах (от телесных, до ментальных), работать с проявлениями проективной идентификации невозможно. Это, во-вторых.
И третье психика аналитика должна уметь выдерживать охват большей длительности пространственно-временного континуума, чем психика анализанда. Психические содержания анализанда должны быть помещены в психику аналитика без уменьшения полезного объема психики последнего, не говоря уже о возникновения перегрузки психики аналитика от вторжения психических содержаний анализанда.


Представленное описание только обозначает формы проявления проективной идентификации и не описывает саму содержательную суть этого психического механизма как явления. Способность работать с «неназываемыми указаниями» и «вычленением без придания значения» будет существенно влиять на способность аналитика работать с проблемами диадных отношений, при которых механизм проективной идентификации является если не ведущим, то одним из ведущих. Сюда же следует добавить, что аналитик не только должен понять содержания «неназываемых указаний» и проводимых анализандом «вычленений без значения», но и понять, почему именно ЭТИ содержания важны для психической жизни анализанда. Только в таком случае анализ может иметь надежду на успех. Без понимания проявлений проективной идентификации работать с до-эдипальными, диадными нарушенными у анализандов не представляется возможным. И вопрос даже не в узнавании механизмов проективной идентификации, вопрос использования её для целей интеграционной задачи анализа.
Конечно, такое психическое явления, как проективная идентификация, не может быть рассмотрено у столь простой и короткой заметке, и автор лелеет надежду, что заметка сможет привлечь внимание «беспокойных» и интересующихся психоанализом к данному вопросу.

 

 

Проблема переносимости фрустрации неминуема.

Это постулат, возможно, пока единственное обоснование существования сознания как такового. То время, когда господствовал инстинкт, было тем золотым веком жизни человека в раю. Бессознательное как автоматическое устраняло все причины беспокойства простым и надежным рефлекторным способом. Есть раздражение – есть инстинкт или на крайний случай рефлекс, позволяющий избежать неудовольствия. Мир в своей динамике не был объектом интереса особи. До тех пор пока организм ориентировался в своей жизнедеятельности на инфракрасное и ультрафиолетовые излучения от желтого карлика по имени Солнце (как сейчас птицы и дикие животные), все шло хорошо. Но все усложнилось после того как появилась психика, способная воспринимать значение этой динамики для организма. Вероятно, что-то в мире пошло не так (допустим какое-то там оледенение), и пришлось выяснять значения динамики мира для элементарного выживания в среде.
Проблемой этого выживания стал вопрос: если я воспринимаю внешнею среду, то как отличить это восприятие, это знание, от того знания, что находиться у меня в базе памяти? И нужно ли пополнять эту базу, и если пополнять, то чем? Простейший вопрос: что важнее — база памяти или воспринятое раздражение, идущее от мира? Что выбрать и, самое главное, как выбрать? Как не перепутать импульсы, основанные на памяти с импульсами восприятия внешнего? Фокус в том, что нервные импульсы, несущие информацию о том и другом, по своей природе и структуре абсолютно одинаковые и различать их приходится только по смыслу.
Иначе станешь жертвой своего же инстинкта (чем охотно пользуются рыбаки, охотники, дрессировщики, донжуаны всех мастей и калибров). Думать или не думать, это становиться равно гамлетовскому вопросу — быть или не быть. Но вот незадача, даже решая его — придётся думать. И тут-то (во всем белом на фон скучной жизни) появляется вопрос — чем думать и как это делать? Для нас вопрос, обращенный к самим себе: «чем лично ты думал?» становится вопросом, скорее вопросом из анатомии органов, а не психических содержаний. Единственное, что позволяет контролировать весь этот процесс – это сознание. Что-то подобное наблюдению над механизмом наблюдения.
Вырисовывается весьма радужная перспектива — если ты не контролируешь свое сознание – его будут контролировать другие.
Мне, как пока еще преподавателю института психоанализа, этот процесс известен и на уровне обучения психоанализу и на уровне работы с анализандами.
Пока это всё веселые прибаутки, но факт вопроса сознания остается фактом.
Как известно, психика работает в двух режимах: в режиме «узнавание–действие», и как механизм «прогнозирования результата». Большинству представителей человечества вполне достаточно первого механизма – чтобы жить, достаточно только узнать, что перед тобой и начать действовать (кусать, лизать, а может быть целовать?), а если не узнаешь, то достаточно объявить это опасным, и тогда или убежать и спрятаться, или уничтожить. Функция же прогнозирования вообще столь загадочна и трудно постижима для психики субъекта (и, следовательно, неузнаваема), что в этом случае первый вариант предпочтительней во всех отношениях.
Из фактов науки известно, что достаточно 6% особей способных тестировать реальность и воспринимать прогностическое значение реальности, чтобы выжить. Как правило, этих людей вначале называли мессиями, а сейчас лидерами. Лидер избавляет от необходимости строить прогноз результатов своих личных действий, и достаточно только ему поверить, и жизнь станет прекрасной. Все довольны — лидеры у власти, а обыватели — живы. Иногда бывают осечки, но это исключительно из-за тех, кто не любит наших лидеров, и тогда по первому сценарию – лидеров смещаем, врагов убиваем, правда, если они до этого не убьют нас. Но это все потом, а пока «выберем президента, парламент, мера или…. управдома – и будет всем счастье».
Что делать со своей смутной внутренней тревогой? Ну, это каждый решает сам, кто объявляет себя лидером сельскохозяйственного инвентаря, кто становиться кумом всемогущего, кто замуж, а кто водочку кушать.
Но, проблема переносимости фрустрации неминуема.
Возможно, стоит задуматься, как лично я решаю эту «проблем-м-му»? Старина Фрейд отсылает нас к началу заметки с требованием чтить сексуальный кодекс, но, похоже, это решает проблему на урологически-гинекологическом уровне, а что делать с головой (в неё только есть вареники?) остается без ответа. Для некоторой группы неспокойных ниже лежащий текст. Предупреждение, вынесенное в начале моей странички, не отменяется.

И так. Проблема переносимости фрустрации неминуема.
Это утверждение в одинаковой степени относиться как к анализанду, так и к аналитику. Жизнь теряет всякое значение для человека с утратой функции сознания. Даже пребывание в коме – это попытка выигрыша времени для восстановления функции мозга. Поистине, мозг дьявольское изобретение если не природы, то коварных инопланетян. Мы готовы изучать что угодно — бессознательное, супер-эго, истерию, шизофрению, но только не сознание.
Сознание это антипод психотичности, и без понимания психотичности вряд ли удастся разобраться, что же делать с сознанием. Так уж сложилось, что к аналитику приходят люди с некоторыми проблемами в своей психической жизни. Вот ту-то и выходит на первый план, что все жалуются на окружающие обстоятельства, и никто не жалуется на свои способности. Прав был Адлер, утверждая, что наш мозг найдет нужное нам оправдания, того с чем мы не справились. И мы в это поверим, и даже будем всеми силами отстаивать это, или просто не будем замечать.
Сознание, как способность получать информацию, используя функцию мышления, не является неким врожденным качеством. К сожалению, это единственная функция человека не созревающая по факту биологической зрелости организма. Для её появления нужно много факторов и не у каждого они есть или будут в его распоряжении. Такова жизнь, и в ней все равно умный ты или глупый – придут другие. А ты останешься с тем, что у тебя есть.
Из множества фактором, влияющих на развитие сознания и функции понимания выделим два ведущих. Это, прежде всего, наличие анатомических структур, функционально пригодных для воспроизводства функции мышления, и среда, способная адекватно откликнутся на потребности субъекта.
Субъект, начинающий тестировать свои собственные физиологические, а затем и психические свойства, изначально зависит от двух условий – первое, от способности справиться со своим аппаратом тестирования реальности; и второе, от способности получить от своей психики необходимый и обладающий адаптивными свойствами психический продукт, что собственно вместе взятое, обеспечит необходимое развитие субъекта. Конечно, у младенца огромное количество различных раздражителей и вычленить необходимые для его развития значения этих раздражений для него невозможно. Это делает для него мать со своей функцией ухода. Но это возможно только в условиях понимания матерью потребностей младенца в каждый конкретный момент его жизни, а не в общем абстрактном смысле. Прежде чем у младенца появится потребность думать, эта потребность должна быть потребностью матери.
Однажды, анализандка сказала мне: «Доктор Ливинский, вы сумасшедший – вы хотите, чтобы я думала каждую секунду?» И она была права. Думать можно только видя в этом действительную пользу для себя. Уилфред Бион отмечал, что функция мышления тяжела для эволюционно незрелого мозга человека.
Продуктом думания является извлечённый смысл (как цель и значение происходящего), но для младенца это невозможно в силу отсутствия аппарата думания. У него есть только рефлексы и рефлексивные действия. Мать должна придать смысл всей активности младенца, и только на этом основании у него появится возможность самому, через функцию мышления, придавать смысл своей деятельности. Ребенок ещё долгие годы будет прибывать в условиях потребности обучению функции мышления, но пока вернемся к простому факту возможности опираться в своей психике на что-то, что даст ему возможность своего развития.
У. Бион говорит о наличии в психике младенца странного объекта, который преследует, и с которым у субъекта нет никакой возможности справиться. (Как он там взялся? Это отдельный разговор, не менее интересный, чем разговор о сознании младенца, да и только ли младенца? Меланья Кляйн пыталась это объяснить, но вопрос остался открытым).
Психика субъекта заполнена тревогой, и эта тревога есть знание субъекта о своей психической беспомощности перед этим странным объектом. Поскольку в психике младенца нет аппарата тестирования качеств внутренних объектов, то единственное, что возможно, это уберечь самого себя от этого странного внутреннего объекта. Порой проходит много времени, прежде чем анализанд сможет хотя бы признать и «увидеть» в своей психике образ этого странного объекта, не говоря уже о том, чтобы навсегда избавиться от него. Психика ребёнка (и не только ребёнка) использует два основных доступных ей механизма адаптации: первое — укрывание своего я (Эго) от влияния странного объекта, изоляцию, с последующим инкапсюлированием и блокированием своей активности. В этом случае сама жизнь, как активность, становится тем, что вредит субъекту. (Что из этого выйдет? Смотри работы Рене Спица и Маргарет Малер).
Второе это попытаться избавиться от этого странного объекта, выделив его наружу или любому (подчеркиваю любому) внешнему объекту приписать все качества внутреннего странного объекта. Все было бы хорошо, если бы можно было четко выяснить, какие качества относятся ко мне, или же к другому, пусть даже и странному объекту. Механизм различия на «я» и «не я» лежит в основе всего психического функционирования. И что нам о нем известно?
Всё, что происходит — происходит внутри или вне меня? Несовершенство аппарата думания как различения, хоть у младенца, хоть у взрослого является ведущей проблемой формирования структур психики.
И психоанализа тоже? Может переживания мифичной первичной сцены все объясняет? Мне нет, а вам?
Младенцу практически невозможно различить «внутреннее» и «внешнее», да и задачи перед ним такой нет. Только наличие объекта, способного адекватно реагировать на активность младенца, позволит ему выделить мать (а, в начале грудь) как нечто находящееся вне его. Переход от плацентарного типа мышления (о нем нужно вести отдельный разговор) к объектному типу мышления целиком зависит от способности матери адекватно понимать потребности ребёнка, исходя из его потребностей, а не из своих нужд. Если, конечно, она сама перешла к объектному типу мышления. Часто муж всего лишь суррогат желанной груди, то есть идеальная мать. Что происходит в семье, если и муж тоже ищет всемогущую грудь? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о ….
«Отойди – отстань» (не видишь — я занята, я устала, я тоже работала, ты должен любить мамочку, а не так как твой папа) часто единственный способ отклика на активность ребенка. Семья это пространство, в котором продуцируются адекватные смыслы и мамой и папой.
Психоаналитическое обучение должно обучать производству адекватных смыслов и в аудитории, и на аналитической сессии. И тогда удастся воспроизводить их в своей жизни? Но.
Проблема переносимости фрустрации неминуема.
У младенца есть проекция, интернализация, на крайний случай компартментализация. И если эти механизмы не дают должного результата, тогда проективная идентификация решает всё. Как решает? Немного не так как бы это решала функция мышления. Но это детали. Лидеры у власти, а обыватели — как бы живы.
Но.
Проблема переносимости фрустрации неминуема.
Клинический психоанализ занимается проблемами дефицитарных состояний психики. Его сутью является достраивание недостающих субъекту структур психики, обеспечивающих функцию думания. Неблагодарное это дело в текстах давать только часть, а не все целое. Да и кому это надо? Теории Альфреда Адлера больше ста лет, книги Биона давно переведены, и что это изменило? Комплекс неполноценности притча в языцех, и всем нужно сформулированное Адлером «творческое я». Но парадокс современности в том что, сплошь и рядом психотическое состояние автора объявляется сутью креативности.
Свой комплекс «меньшеценности» Адлер сформулировал на основе комплекса физической неполноценности. Сейчас время говорить о комплексе неполноценности сознания. Благодаря работам Биона возможно понимание процессов функции мышления. Если сформулировать кратко, чем занят клинический анализ — это дефицитарностью функции мышления, то есть комплексом неполноценности функции думания. Да, это абсолютно новое направление в психоанализе, да нет учебников, но комплекс же есть! И заниматься этим вопросом мне приносит удовольствие.
Однажды, зрелого мужчину моего анализанда спросили друзья: «Зачем ты ходишь на этот анализ и тратишь свои деньги?» Типа, лучше пошли с нами в баню. На что он ответил: «То, что не доделали мои родители в моем воспитании, теперь должен доделать я сам». В чем-то он прав, ….. конечно, если интересует результат собственной жизни.
Но.
Проблема переносимости фрустрации неминуема и актуальна.
А что думаете вы, мои дорогие читатели? Доктор Ливинский

Что же её ,милую, так достало? А потом подумал, достало её то ,что «ОН » МОЖЕТ ДЕЛАТЬ ВЫБОР КАЖДЫЙ ДЕНЬ, А ОНА САМА НЕ СМОГЛА!! Правда, сейчас ,видимо ,уже может . Но, оказывается уже поздно. Это уже никому не надо! Мне иногда приходиться пересекаться с женщинами. И каждый раз смотришь в глаза женщине и думаешь — сможет сделать выбор или нет? И не важно о чем ты с ней говоришь- обсуждаешь погоду, Фрейда или фото её дочки? Признаюсь, редко кто это понимает,а кто догадывается не верят сами себе. И от ответа на этот вопрос зависит всё дальнейшие отношение к ней. И не важно,что тебе это уже не нужно. Важно другое. Может найдется кто-то кому она будет нужна? Точнее,может настанет время когда она станет нужна сама себе? Дай-то Бог.Забавно, но чем выше статус — тем меньше шансов. Это текст нужно давать читать под расписку каждому жениху. Есть такая мысль ,что женщина не вышедшая замуж спасла минимум две жизни — мужа и ребёнка. Конечно, это преувеличение,но в этом что-то есть. Автор текста предлагает смотреть в зеркало, но лучшим зеркалом есть результат жизни, который имеешь. Мы ничего не можем сделать для других- все что мы делаем, мы делаем для себя. И всё же ,что её, милую, так достало? Может она поняла последнюю мысль?

Автор — Доктор Ливинский